«Библейская экзегеза и христианизация Римской Империи»

Казаков Михаил Михайлович,
преподаватель Смоленской духовной семинарии,
зав. кафедрой истории и права Смоленского государственного университета

Уважаемые коллеги, досточтимые отцы, братья и семинаристы. Я представляю в этом высоком собрании светскую науку. Мой доклад в большей степени исторический, нежели экзегетический. Хотя, конечно, библейская экзегеза — это то направление в науке, которое меня как светского историка очень интересует, и хотя взгляд у меня в большей степени светский, я буду открыт для критики и возможных вопросов.

Прежде всего хочу отметить, что целью моего доклада является показать исторические условия расцвета библейской экзегезы в исключительно важный этап в истории церкви в период христианизации Римской Империи после Миланского  эдикта, а также выяснить, как экзегеза способствовала расцвету христианской мысли и какое значение она имела в становлении и развитии христианского богословия.

Думаю, в этой аудитории излишне говорить о том, что такое экзегеза, хочу лишь подчеркнуть, что по мнению ряда авторов экзегеза рассматривается и как наука, и как искусство. Под экзегезой понимается не обязательно толкование только Библии, есть понимание экзегезы в более широком смысле — для толкования текстов вообще, причем это толкование предполагает вскрытие исторических реалий и, в том числе, намеков, которые со временем сделали содержание текстов непонятным.

Напомню, что первым библейским экзегетом в литературе обычно считают Филона Александрийского. У него были и предшественники, но именно Филон имел большой авторитет у христианских классиков патристики. Во многих отношениях именно сочинения Филона считаются прообразом и архетипом всей будущей экзегетической литературы, в особенности в том, что касается соединения в русле экзегетики, библейской веры с греческой философией.

Ранние христианские авторы 1-3 веков время от времени обращались к толкованию библейских текстов, но я хочу отметить, что их экзегеза не была систематической. Чаще всего экзегеза отцов 1-3 века имела целью проникнуть смысл Священного Писания укреплению собственных идей и для лучшего понимания и усвоения сущности своей веры.

Настоящая, в широком смысле, библейская экзегеза требовала не только веры, но и глубокого знания философии, а также других наук. И помимо этого соответствующего этому знанию уровня богословствования, которое в свою очередь могло полноценно развиться при наличии системы христианского образования и возможности для полноценного обмена мнениями и идеями.

В условиях же нелегального положения христианства в Римской империи, в развернувшемся в 3 веке широкомасштабном гонении на христиан создание какой бы то ни было образовательной системы, свободный обмен мнениями были невозможны или сильно затруднены. Хотя именно в 3 веке были созданы две крупнейшие школы — Александрийская и Антиохийская. Благодаря именно этим школам в доконстантиновское время в библейская экзегетика получила свое развитее, прежде всего в творчестве Оригена. Отмечу, что в основе оригеновского метода аллегорической экзегезы лежало традиционное христианское учение о том, что Ветхий Завет раскрывается в Новом Завете.

Антиохийская школа в целом выступала с критикой Александрийской экзегезы, усматривавшей в каждом стихе Ветхозаветного Писания символическое указание на Иисуса Христа. Однако, несмотря на оправдание в целом подобной критике, обе школы сходились в традиционном представлении о том, что Ветхий Завет пророчески подготовил Пришествие Христа, и поэтому ветхозаветные тексты должны получить новое осмысление. Однако настоящие возможности открылись для библейской экзегетики только в 4 веке после легализации христианства и вступлении христианизации Римской империи в активную фазу. Я довольно долго занимался христианизацией и под христианизацией понимаю процесс взаимодействия и взаимовлияния всех структур поздней античной цивилизации — таких, как экономика, социальная сфера государства, идеология, культура —и христианской религии со всеми ее институтами церкви, как политического, экономического, идеологического организма, христианской идеологии и христианской культуры.

Именно христианизация позволила создать условия для полного расцвета библейской экзегезы и появления классической патристики, что явилось важнейшим фактором для формирования и развития всей богословской и религиозной системы христианства.

4 век, по моему мнению, оказался наиболее благоприятным временем для расцвета библейской экзегезы в силу следующих обстоятельств. Прежде всего, в 4 веке происходило быстрое распространение христианства как на новой территории, так во всей социальной прослойке римского общества. Проникновение христианства и в интеллектуальную, и в малообразованную среду происходило в силу причин различных обстоятельств. Среди этих обстоятельств и случаев обращения встречались такие случаи, когда обращение было неосознанным и неискренним. Соответственно, нередко новообращенные не понимали текса Священного Писания.

Но даже у искренне обратившихся в христианство и у интеллектуалов, которые обратились в христианство возникало множество вопросов относительно Священного Писания. Разъяснение этих вопросов неизбежно приводило христианских наставников к библейской экзегезе.

Во-вторых, 4 век, а точнее — время от Миланского эдикта и до антиязыческих мер императора Гроциана, — было временем относительно мирного сосуществования старых религий Римской империи и христианства. Ввиду явного покровительства христианству со стороны государства, языческие авторы в это время уже не решаются подвергнуть христианскую религию столь резким нападкам, как это было во 2 веке. Поэтому христианским авторам теперь не требовалось столь тщательно отвечать на аргументы язычников и доказывать полезность христианства, а можно было сосредоточиться на богословских вопросах, которые требовали в том числе и библейского толкования.

В-третьих, эта веротерпимости в Римской империи 4 века позволила сосуществовать и дополнять на некоторое время друг друга классическое античному образованию и христианскому образованию. Первоначально христианские учителя преподавали в школах античного типа. Однако указ Юлиана отступника, запрещавший христианским учителям преподавать в школах, заставил христиан заняться созданием собственной образовательной системы в развитии раннее уже существовавших катехических школ для новообращенных и готовящихся принять крещение. Это привело к появлению в третьей четверти 4 века специализированных христианских учебных заведений, каким был, например, пресвитериум, открытый Амвросием Медиоланским, в котором Священное Писание, безусловно, изучалось на более глубоком познавательном уровне, чем это делалось в катахетических школах.

В-четвертых, догматические споры, развернувшиеся с новой силой и полнотой в 4 веке в связи с арианством и появлением многих других ересей, требовали постоянного обращения к Священному Писанию для подкрепления позиций сторон и всесторонней аргументации своих позиций, причем как и со стороны еретиков, так и со стороны сторонников Никейского символа. Это все оказалось мощным символом и фактором для развития библейской экзегезы во всем христианском мире.

И, наконец, пятый фактор, который особо следует подчеркнуть, это то, что именно христианизация Римской империи в 4 веке вывела на историческую арену целую плеяду выдающихся деятелей христианства — мыслителей, философов, богословов, политиков, отцов и учителей церкви, авторитет которых сопоставим разве только что с авторитетом самих апостолов. И одним из основных направлений деятельности отцов и учителей церкви 4 века как раз была библейская экзегеза.

На востоке экзегеза достигла в 4 веке расцвета в творчестве отцов-каппадокийцев, которые полностью разделяли отношение к библейским текстам, свойственном Филону и Оригену, и видели свою главную задачу не в теологическом философском творчестве, а в извлечении уже готовой теологии, философии и Священного Писания. Причем само слово «теолог» со времен каппадокийцев чаще употреблялось не в традиционном, характерном к примеру для Аристотеля, значении — «рассуждающем о Боге и божественном вещах», а уже в специфическом христианском значении — «знающем Слова и Учение Бога» — теология. Именно так представлено это в Писании. Григорий Назиазин, к примеру мы его чаще называем Богослов, и сам он себя называл теологом именно за роль пассивного, как он считал, приемника и передатчика Слова Писания и Предания.

Но на деле, конечно же, субъективное намерение богословов никогда не совпадало с реальной практикой. И работа по извлечению теологии и философии из Писания, как отмечал Майоров, неизбежно превращалось в писание теологии и философии христианства. Одной из причин было то, что в чистом виде в Библии ни систематической космогонии, ни космологии, ни антропологии. То, что представляло собой Библия с точки зрения философских знаний эпохи патристики, являлось не более чем мифологией.

Извлечь из Библии чистую философию без философских знаний было крайне сложно. Поэтому многие элементы христианского мировоззрения отцам-каппадокийцам и другим отцам 4 века приходилось выстраивать собственными силами и основывать их на авторитете Писания. Причем, авторитет Писания они подтверждали главным образом исходя из 2 подходов.

С одной стороны, отцы церкви стремились доказать, что Писание содержит в себе значительно больше смысла, чем может показаться при поверхностном прочтении, что его наивность и примитивность только кажущаяся, и эта казанность является следствием испорченности и извращенности самого человеческого ума вследствие затененности его грехом. Для адекватного восприятия истин Писания человеческий ум должен пройти через очищение, выражающегося в своем роде в самоотречении — ум должен отречься от своей активности, порожденной гордыней самоутверждения, и стать чисто пассивным восприемником Божественного Слова. Разумеется, такой подход вел к буквальному толкованию Библии. Именно этот подход был рассчитан на основную массу верующих в 4 веке, и он возобладал, прежде всего, среди таких деятелей, как Василий Великий на востоке и Иероним на западе.

Второй подход состоял в том, что теологи настаивали на амбивалентности библейского текста, якобы специально предназначенного Богом для усвоения земным, испорченным плотским человеком, и потому насыщенного плотскими натуралистическими образами, которых на самом деле суть — всего лишь символы другого, духовного, мистического содержания Библии. За ее наивными повествованиями, которые предстают лишь как кажущиеся, скрывается тайна великой человеческой и космической драмы, и как раз в раскрытии смысла этой тайны и состоит задача теолога. При этом подходе подчеркивалась не пассивность, а активность ума, который должен был максимально напрячь свои природные силы и направить их на изыскание скрытных смыслов Писания. Это был путь аллегорической и символической экзегезы, который начинается с Филона, затем мы его встречаем у александрийцев кападетической школы. Но наиболее активным адептом этого направления аллегорического был, конечно, Григорий Нисский.

Отметим, что здесь в деятельности каппадокийцев сказалось влияние платонической философии, и в зависимости этого влияния, как указывают светские философы, они имели определенный взгляд на Библию. Из трех каппадокийских теологов влиянию неоплатонизма был в меньшей степени подвержен Василий Кесарийский, сильнее Григорий Назеозин, и всецело — Григорий Нисский. Отсюда их различное отношение к символической экзегезе. Василий предпочитает исключительно буквальное толкование, Григорий Богослов считает аллегорическую экзегезу одним из возможных способов толкования, а Григорий Нисский всецело считает единственно верным способом именно аллегорическую экзегезу.

Надо отметить, что запад был в меньшей степени знаком с библейской экзегезой. Но именно в 4 веке и запад стал тоже увлекаться этим направлением. И именно благодаря таким деятелям, как Илларий Пиктавийский, который сумел использовать модели греческого богословия и, в том числе, методы экзегезы, и перенес во многом эти методы на запад. Но в большей степени экзегетические труды Амвросия Медиоланского сыграли роль, чтобы запад познакомился с методами аллегорической и символической экзегезы. Причем, Амвросий затмил именно в отношении экзегезы своего великого ученика, который превзошел во многом другом Амвросия, а именно Августина, то есть Амвросий в экзегезе оказался дальше, чем Августин. Говоря о западных направлениях экзегезы особенно следует коснуться Иеронима Стридонского. Иероним, изучая специально еврейский язык, занимался экзегезой вместе с переводом текста Священного Писания. Он убедился, что многие переводы, существовавшие на тот момент, отличаются от еврейского текста, и рукописи изобилуют разночтениями. Соответственно, Иероним соотносил свою экзегетику с глубоким проникновением в текст, с глубоким анализом самого текста. И именно эти приемы, которые разработал Иероним, в дальнейшем получили очень большое развитие.

.

Именно 4 век привел к окончательному оформлению основных методов толкования Библии. К такому роду методов можно отнести следующие.

Прежде всего, это уже отмеченный метод аллегорического толкования и отмеченный метод буквального толкования. Кроме того, оба метода — и аллегорический, и буквальный, — сочетали отцы церкви, которые предлагали нравственно-гомилетическое толкование Ветхого Завета. Такое толкование, прежде всего, преследовало цели назидания, проповедей, делало ударение на нравственном и догматическом аспектах писания. Высочайшим образцом именно нравственного гомилетического толкования Библии являются труды Иоанна Златоуста на востоке и Амвросия Медиоланского на западе.

4-й метод в большей степени проявился у Иоанна Златоуста. Это типологический или прообразовательный метод. Впервые он был применен еще в Кумранской общине. Этот метод строился на том, что Библия содержит многозначные прообразы истории спасения, которые могут быть отнесены не к одному, а к различным ее этапам. Этот метод присутствует во всей святоотеческой письменности, но в наибольшей степени он проявляется у Златоуста.

Наконец, 5-й метод — историко-литературно-критический метод. Он получил свое начало в трудах Оригена, но в наибольшей степени такого рода критикой занимался Иероним, который выработал методы и текстуальной критики, и литературной критики, и исторической критики, и внутренней критики. Причем, как отмечается, библейская критика не упраздняет, а дополняет предшествующие 4 метода.

Таким образом, мы видим, что 4 век оказался как раз наиболее благоприятным временем для наивысшего расцвета библейской экзегезы. Именно в это время творили те деятели, которые сумели создать все основные подходы, все основные принципы, которые в позднейшем времени были использованы.

Святоотеческая экзегеза стала источником и для византийской, и для русской православной библиистики, а на западе — для схоластической средневековой экзегезы.

Начиная с раннего средневековья толкователи составляли обширные компиляции для самих патристических комментариев, то есть сами выдающиеся представители патристики сами по себе стали предметом для экзегезы средневековых теологов.

Многие элементы святоотеческой экзегезы вошли в христианское богослужение. Основные принципы, выработанные в патристике, и поныне считаются фундаментом христианского богословия, в том числе и в православной библеистике.